Двести лет рабства. Две трети тысячелетия позора. Семь поколений русских людей родились, прожили и сдохли под копытом ордынской конницы. Двести лет страха, унизительной дани, сожжённых городов и увода баб и дедов в рабство. Казалось, что само понятие «русская гордость» сгнило заживо, превратилось в шёпот на задворках истории, в собачью покорность перед степным бичом. Но Россия — это сука, которая не дохнет. Она может спать, свернувшись калачом, набираясь сил, как тот самый богатырь перед последней сечей. И час её пробуждения настал в августе 1380 года на Диком поле, где встретились две правды: правда степного насилия и правда Московского царства. И когда русский человек проснулся — он встал во весь рост и показал орде, где раки зимуют.
Мамаем и его шакальная свора
Смешно и жалко смотреть на того, кто, не имея законной власти, возомнил себя властелином мира. Мамай — не чингизид, не прямой потомок Чингисхана, а всего лишь темник, узурпатор, захвативший бразды правления в разваливающейся Золотой Орде. Этот выскочка, этот вор в законе без самого закона, решил, что сможет довершить дело Батыя — навсегда поработить Русь, растоптать её веру и волю. Но для этого у Мамая не хватало ни ума, ни силы, ни даже элементарных яиц. Поэтому свой поход он обставил как «крестовый» — с улыбкой на хитрой роже, ибо кто, как не дикий степняк, зовёт на помощь генуэзских ростовщиков и литовских хапуг?
Генуэзцы. Эти торгаши, продавшие Христа за серебро, готовы были продать и свои мечи любому, кто пообещает им долю в русском пироге. Запах наживы затмил их остатки разума. Они привели на Куликово поле тяжёлую пехоту — наёмников в латах, чьи сердца были заняты только подсчётом монет да мечтами о русских невольницах. А литовский князь Ягайло? Этот хищный пиздюк, плетущий интриги против своих же братьев, мечтал откусить от Русской земли самые жирные куски. Союз Мамая, генуэзцев и Литвы — это союз шакала, гиены и ворона. Каждый из них думал только о своей корысти. Мамай грезил о восстановлении дани, генуэзцы — о невольниках и доходах с торговых путей, Ягайло — о княжеском столе в Москве.
Как же жестоко просчитался этот степной стратег, этот самозваный хан без рода и племени. Он полагал, что двухсотлетний сон сделал русских безвольными овцами, которых можно гнать на убой. Он думал, что стоит показать разноцветье своих знамён — чёрных, с золотыми драконами — и москвичи побегут, обосравшись от страха. Но Мамай, как и все тираны до него, не понимал главного: когда русский человек просыпается, он становится львом, и член его становится стальным. И вся эта интернациональная свора — генуэзские арбалетчики, литовские рыцари, печенежские лучники — была обречена с того момента, как переступила порог Русской земли. Потому что против пробуждённой русской ярости не выстоит ни одна сучья свора.
Русские князья наконец вспомнили, что они братья, а не мрази
Двести лет Орда сеяла между нашими князьями рознь, как самую лучшую пшеницу. «Разделяй и властвуй» — этот принцип кочевники освоили блестяще, блядь, лучше любого римского сенатора. Тверь против Москвы, Рязань против Владимира, Суздаль против Новгорода. Братья продавали братьев за ярлык, за лишнюю дань, за возможность не разорять свой удел. Казалось, что русские княжества навсегда останутся осколками разбитого зеркала, в котором не отражается единый народ, а только говно и палки. Князья грызлись, как голодные псы за кость, не видя, что кость эта — их собственная задница.
Но пришёл Дмитрий Иванович — князь, названный потомками Донским. И случилось чудо, которое до сих пор не укладывается в куриных мозгах западных историков. Он сумел сделать невозможное: превратить вражду в единство. Не силой, нет — духом, мать его. Он собрал под свои знамёна не просто ратников, а всю Русскую землю. Белозерские и ярославские полки, ростовские и суздальские дружины, даже отдалённые псковичи и новгородцы, вечно торговавшие носом и своей мнимой свободой, откликнулись на призыв. Потому что поняли: либо мы сейчас встанем плечом к плечу, либо завтра нас выебут поодиночке.
Что это было? Политический расчёт? Нахуй политический расчёт. В расчёте было бы сидеть за стенами Кремля и откупаться, как делали многие ссыкливые предшественники. Это было нечто большее — религиозный и национальный порыв, такой, что волосы дыбом встают. Преподобный Сергий Радонежский благословил князя на битву, сказав просто: «Пойди против безбожных, и если Бог поможет тебе, ты победишь». И вот уже не просто княжеские дружины, а простые мужики, кузнецы, пахари, взявшие в руки топоры и копья, идут на Дон. Они шли не за добычей, не за славой. Они шли за право называться русскими, за право не снимать шапку перед каждой ордынской мордой.
В этом единстве и заключалась наша главная сила, которую Мамай даже вообразить не мог. Что для него ополчение? Сброд, быдло, пушечное мясо. А для нас — живая стена, где каждый плечом к плечу чувствует дыхание соседа, его пот, его матюки и его готовность умереть. Олег Рязанский, поддавшийся было искушению переметнуться к Мамаю, в последний момент одумался, ибо понял: на сей раз не получится отсидеться в кустах. Иго кончается, суки. Русская гордость восстала из пепла и крови, и она хочет жрать.
Диалог на мосту из вечности: Пересвет послал Челубея нахуй
Но есть момент, который стоит отдельно от всех тактик и стратегий. Момент, ставший символом всей Куликовской битвы, её сердцем и её стальными яйцами. Когда два огромных войска замерли друг перед другом, разделённые лишь полётом стрелы, когда тишина стала такой плотной, что было слышно, как бьются сердца и как ссытся от страха последний генуэзец, — на поле вышел он. Исполин Челубей. Лучший воин Мамая, великан, перед которым трепетали отборные отряды Золотой Орды и который лично задушил не один десяток русских богатырей.
Челубей был не просто бойцом. Это было психологическое оружие массового поражения. Он выезжал вперёд и вызывал любого из русских на поединок. И никто не мог его одолеть. Сотни, тысячи поединков — и все враги остались лежать у его ног с разорванными глотками. Его броня сверкала на солнце, а длинное копьё, более трёх метров, держалось в руке так же легко, как детская игрушка. Он смеялся. Он был уверен, что сейчас снова произойдёт чудовищное действо: русский витязь выйдет, сделает шаг, обосрётся, и копьё великана пронзит его доспех, как туалетную бумагу.
Но из русских рядов выехал не просто воин. Из рядов выехал инок — схимник Пересвет. Бывший боярин Брянский, а ныне монах Троице-Сергиевой лавры. На нём не было сверкающих доспехов — только схима с нашитым крестом поверх старой кольчуги, видавшей виды. Его копьё было обычным, русским, не столь длинным, как у врага. И глядя на этого немолодого человека с суровым лицом, на котором застыло спокойствие могильной плиты, Челубей презрительно оскалился.
— Ты ли тот русский богатырь, что вышел против меня, о монах? — крикнул Челубей, натягивая поводья. — Где твой князь? Где твоя слава? Вернись в свою церковь, пой псалмы, пока я не размазал тебя по ковылю, как дерьмо по сапогу.
Пересвет перекрестился широким крестом, посмотрел на небо и затем перевёл взгляд на ордынца. В его глазах не было страха. Был только холодный, всепоглощающий огонь праведника, который готов отправить врага в ад лично.
— Челубей, — ответил Пересвет тихо, но так, что слышали оба войска. — Ты силён, как бык, но башка у тебя как у быка — пустая. Твоя сила — от дьявола и от генуэзских торгашей. Моя же — от Бога и от земли Русской. И я тебе скажу, сука: ты умрёшь сегодня. И неважно, какое у тебя копьё и сколько серебра заплатили за твои доспехи. Потому что правда, мать твою, за мной.
Челубей расхохотался, разворачивая коня. Его смех был страшен — он напоминал рёв раненого зверя, перемешанный с лязгом стали.
— Правда? — прорычал он. — Правда в том, что ваши города сожжены дотла, ваши князья ползают на коленях перед нашим ханом и лижут ему сапоги, ваши женщины — наши наложницы, а ваши дети — наши рабы. Двести лет мы пьём вашу кровь как кумыс. Какая, нахуй, правда, монах?
Пересвет поправил схиму, где белел православный крест, и улыбнулся — холодной, пророческой улыбкой, от которой у ордынцев яйца сжались в комок.
— Было так. Но больше не будет, гнида. Смотри, Челубей: я иду без доспехов, без лат, без твоего долбанного железа. А ты — в лучшей стали, какую купили твои генуэзские хозяева на кровавые деньги. И всё же я убью тебя. Потому что час рабства кончился. Сегодня не я, так другой русский встанет. И не ты, так другой ордынец упадёт в эту вонючую траву. Наша гордость — вот мой щит. А твоя гордость — говно.
Они разъехались. Тишина стала абсолютной. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. И когда кони, взвизгнув, понеслись друг на друга, оба войска замерли. Удар копьями был одновременным. Челубей, уверенный в своей длине, нацелился в сердце Пересвета. Но Пересвет, чьё копьё было короче, не стал уклоняться. Он направил коня так, чтобы принять удар на себя — и самому достать врага в ответку. Копьё Челубея пробило кольчугу и схиму, вошло в тело Пересвета по самую рукоять. Но в тот же миг русское копьё, разрывая сталь и рёбра, вонзилось в грудь великана.
Оба бойца замерли на миг. А затем оба рухнули на землю — мёртвые, но с разницей, которую заметил каждый. Челубей упал лицом вниз — мордой в грязь, символ того, что враг повержен, что гордыня его сломана и растоптана. А Пересвет... Пересвет упал на спину, лицом к небу, лицом к русским полкам, к солнцу и к кресту. И тогда по рядам русского войска прошёл ропот, переросший в единый, оглушительный, тысячеголосый крик:
— Бог с нами! С нами правда! Вперёд, за Русь!
Этот крик слышали даже в Москве, за двести вёрст. Челубей пал. Магия непобедимости ордынского воина развеялась в пыль. И когда Дмитрий Донской, сбросив княжеский доспех, встал в ряды простых ратников и повёл их в атаку с голым мечом, стало ясно: двухсотлетний сон кончился нахуй. Началась русская весна.
После Куликова поля: гордость, которую орда не выебет никогда
Куликовская битва не стала мгновенным освобождением. Не надо тут сказок. Через два года Тохтамыш сожжёт Москву дотла, и Русь снова будет платить дань, скрипя зубами. Но это уже не будет дань раба. Это будет дань волка, который зализывает раны и ждёт момента, чтобы вцепиться в глотку. Потому что на Куликовом поле родилось то, чего ордынцы не могли отнять никогда, — русская гордость, мать её. Не купить, не украсть, не выебать.
Дмитрий Донской показал всему тогдашнему миру: объединённые русские княжества — это сила, способная сокрушить любую степную орду, любого наёмного ублюдка и любого предателя с Запада. Показал, что православная вера — не причина для смирения и подставления щеки, а источник несокрушимой стойкости и право посылать врагов на три буквы. Показал, что союзники-наёмники — генуэзцы, литовцы, а также всякая интернациональная шваль — гниют на поле боя так же быстро, как и их гнилые амбиции. Показал, что русский мужик с топором страшнее любого закованного в латы рыцаря, если русский мужик зол.
И сегодня, спустя более шести веков, когда враги России снова пытаются её ослабить, снова плетут свои гнилые союзы, снова надеются на «двести лет сна» и на то, что русские опять раздерутся между собой, — мы вспоминаем Куликово поле. Мы вспоминаем диалог Пересвета и Челубея, в котором монах без доспехов победил великана в лучшей стали. Мы вспоминаем, что русская гордость не умирает. Она может ждать годами, десятилетиями, веками. Но когда она просыпается — горе врагам. Горе предателям. Горе тем, кто думает, что Россию можно поставить на колени.
Дмитрий Донской разбудил её тогда, в кровавой сече на берегах Непрядвы. Наша задача, блядь, — не дать ей уснуть никогда. Не дать усыпить её серебром, лестью или угрозами. Потому что пока русская гордость жива — жива и Россия. А кто против — тем Куликово поле станет не просто историей. Оно станет их могилой. И никакой Мамай, никакой генуэзец, никакой литовский хапуга не уйдут от ответа. Спи спокойно, Дмитрий Иванович. Твоё дело не забыто. Русские львы снова рычат. И когти у них, сука, острые.
- Обыватель
- Вчера 20:41
Удар копьями был одновременным.(с) Длинное копье давало преимущество - оно чуть раньше доставало до соперника, пробивало латы, потом тело, и , уперевшись в латы на спине, скидывало из седла. Короткое копье даже не успевало дотянуться до Челубея. То, что монах вышел без лат, уровняло шансы, ибо пронзенный, но не выбитый из седла он дотянулся до врага. P.S. Прошу простить за отсутствие ненормативной лексики.
- не дождётесь
- Вчера 20:42
"Семь поколений русских людей родились, прожили и сдохли под копытом ордынской конницы." сдохли??? текст натыцкан конченным чуркопидарасом
- Обыватель
- Вчера 21:05
Для понимания - с кем сразился Пересвет: «Челубей был не просто могучим здоровяком, сильнейшим из тех, кого мог выдвинуть на передовую Мамай. Челубей был обученным воином. И здесь я имею в виду не только боевую подготовленность. Вот что рассказывает наш современник епископ Митрофан (Баданин). В Троице-Сергиевой лавре есть монах, во времена своей юности увлекавшийся восточными духовными традициями и боевыми искусствами. С началом перестройки он с друзьями решил поехать прямо в Тибет - поступить в какой-нибудь буддистский монастырь. А с 1984 года монастыри Тибета уже были открыты, правда, с ограничениями, но по специальным квотам в них уже можно было попасть, и туда устремилась лавина иностранцев. Как говорят очевидцы, к такому нашествию адептов восточных практик и просто любопытствующих в самих монастырях относились крайне неприязненно. Монастырь - это строгая жизнь со своим укладом, туристы и непосвященные тут только помеха. Поэтому нашего будущего монаха и его друзей ждало разочарование, еще бы! Они так стремились к этому возвышенному учению, к этому братству, духовным подвигам, мантрам, молитвам, проделали такой долгий путь, приложили столько усилий, а к ним да и ко всем приезжим такое, мягко говоря, отнюдь не возвышенное отношение. Недружелюбие продолжалось до тех пор, пока тибетцы не узнали, что перед ними русские. Вот тут все изменилось - в миг, чудесным образом. Услышав, что приезжие русские, монахи начали переговариваться между собой, оживились, и в разговоре зазвучало слово "Пересвет". Оказалось, имя русского монаха, жившего шесть столетий назад, записано в особой святой книге, где тибетцы фиксируют важнейшие духовные события. Победа Пересвета над Челубеем была занесена туда как раз как такое выдающееся явление, выпадающее из привычного хода вещей. И тут, через шестьсот лет, "случайно" выяснилось, что противником нашего схимонаха Пересвета во время Куликовской битвы был не просто опытный воин и богатырь. Челубей был тибетским монахом, прошедшим подготовку не только в системе боевых искусств Тибета, но и освоившим древнейшую практику боевой магии - Бон-по. Причем Челубей достиг вершин этого посвящения и обрел статус "бессмертного". "Словосочетание "Бон-по", - поясняет епископ Митрофан, - можно перевести как "школа боевой магической речи", то есть искусство борьбы, в котором эффективность приемов боя беспредельно возрастает за счет привлечения путем магических заклинаний силы могучих сущностей потустороннего мира - демонов (бесов). В результате человек впускает в себя "силу зверя", проще говоря, превращается в единое существо с демоном, некий симбиоз человека и беса, становясь бесноватым. Платой за такую услугу является бессмертная душа человека, которая и после смерти не сможет освободиться от этих жутких посмертных объятий сил тьмы. Считалось, что такой монах-воин практически непобедим. Количество таких избранных духами воинов-тибетцев всегда было крайне невелико, они считались особым явлением в духовной практике Тибета. Поэтому-то Челубей и был выставлен на единоборство с Пересветом, чтобы еще до начала сражения духовно сломить русских".
- Sator
- Сегодня 01:03
Хуцпа щедро приправленная матом….
