Секретарь Союза журналистов России Тимур Шафир — о том, почему свободу слова в Европе заменили правом не видеть, не слышать и не знать.
В европейском политическом лексиконе существует целый ряд слов и выражений, относящихся к категории "скоропортящихся".
Пока они красуются на витрине международных форумов, парламентских резолюций и торжественных деклараций, все выглядит убедительно. "Права человека", "верховенство закона", "демократические ценности", "свобода слова" — понятия cолидные и красиво упакованные. Ими измеряют политическую зрелость других стран, ими обосновывают санкции, давление и вмешательство. Но как только эти понятия сталкиваются с политической необходимостью, их срок годности внезапно истекает.
Особенно быстро портится свобода слова.
Новый механизм европейской цензуры
Пока она обслуживает привычную европейскую картину мира, ее называют фундаментом западной демократии. Но когда право говорить получает тот, чьи аргументы, факты или просто интонация не вписываются в утвержденную повестку, свобода слова меняет название. Вчера это был "голос", сегодня — "дезинформация". Вчера это было "мнение", сегодня — "российское информационное влияние". Вчера это была "журналистика", сегодня — "медийная российская угроза".
С "неудобными" источниками в Европе все реже спорят. Их не стремятся опровергать, разбирать по пунктам, побеждать в открытой полемике — их просто не допускают до аудитории. Свободу слова в Европе, конечно же, не запретили на законодательном уровне. Это было бы слишком грубо и потому слишком заметно. Ее попросту стали выключать, как электричество.
Новый механизм европейской цензуры устроен достаточно просто. Не нужно запрещать человеку говорить — достаточно сделать так, чтобы его нельзя было услышать. Необязательно дожидаться решения суда для того, чтобы закрыть редакцию: можно лишить ее эфира, других каналов распространения, рекламных возможностей и права присутствовать в публичном поле. Не требуется доказывать, что автор, мол, лжет: достаточно объявить его общественно опасным. А еще лучше — пророссийским.
Так Евросоюз официально приостановил вещательную деятельность 27 российских медиа. В этом проскрипционном списке — телеканалы, информационные агентства, газеты, сайты и отдельные аналитические площадки. Запрет касается не только эфира: он распространяется на кабель, спутник, интернет-платформы, веб-ресурсы и приложения. В апреле 2026 года в рамках 20-го пакета санкций ЕС расширил этот режим на порталы, распространяющие тот же контент, что и запрещенные медиа.
Под политической опекой
Но отключение медиа — только одна из ступеней, ведущих к тотальной цензуре в странах ЕС. Еще важнее то, как меняется сам язык разговора о журналистике. Раньше журналиста можно было назвать тенденциозным, зависимым, непрофессиональным, ангажированным. С ним спорили, его ловили на ошибках, ему отвечали расследованием, публикацией или судебным иском. Но даже самый ожесточенный оппонент оставался участником публичного разговора.
Теперь все чаще используется другой словарь: "иностранное информационное манипулирование", "российская гибридная угроза", "дезинформационная инфраструктура". Это уже не оценка текста, это диагноз автору.
29 января и 16 марта 2026 года Совет ЕС ввел ограничения соответственно против шести и четырех российских журналистов и деятелей культуры в рамках режима того, что в Брюсселе называют Foreign Information Manipulation and Interference — "иностранным информационным манипулированием и вмешательством".
Именно здесь заканчивается свобода слова. В тот момент, когда обезличенный евробюрократ заявляет: "Российские журналисты настолько опасны, что гражданину ЕС нельзя даже услышать то, что они говорят". Европейского читателя превращают из гражданина, способного слушать, сопоставлять и отвечать за собственное суждение, в несовершеннолетнего под строжайшей политической опекой.
В этом контексте важна история с неопубликованной статьей главы МИД РФ Сергея Лаврова. Российское Министерство иностранных дел сообщило, что текст "Украина, Европа и глобальная безопасность" первоначально готовился для выпуска в европейской версии Politico, однако в последний момент редакция отказалась от его размещения.
Да, сам по себе редакционный отказ не равен цензуре. Издание вправе выбирать авторов и тексты. Но редакционные решения не возникают в вакууме, они принимаются в той самой атмосфере, где российские СМИ уже массово отключены от аудитории, где журналиста или эксперта легко переводят из категории оппонентов в категорию "гибридных угроз", а наличие иной позиции воспринимают как риск для общественной гигиены.
В такой среде отказ — часть общего рефлекса: не спорить, не отвечать, не пускать. Это, кстати, не признак силы, сила отвечает на аргумент аргументом, а полемика требует уверенности в собственной правоте. Это — очевидный сдвиг к будущей панъевропейской цензуре, и он требует от российской журналистики не высказывания накопленных обид и не бесконечных ритуальных жалоб на двойные стандарты Запада. Двойные стандарты там сами по себе уже стали стандартом; ждать их отмены — попросту тратить бесценное время.
Время требует иной логики работы.
Выводить цензуру из тени
Нам нужна не автоматическая рассылка переведенных на разные языки заявлений и протестов, а самостоятельная многоязычная журналистика. Она должна успевать объяснять события прежде, чем это сделают за нас: на английском, испанском, арабском, французском, португальском, турецком, китайском — с пониманием местной повестки, ее страхов и надежд, интересов и вопросов.
Нам необходима разветвленная сеть устойчивых партнерств с редакциями, журналистами, университетами и экспертами в странах Азии, Африки, Латинской Америки и Ближнего Востока. Не для покупки лояльности и не для экспорта готовых стандартных лозунгов, а для совместной репортерской работы, обмена первичной фактурой, общих расследований, профессионального обучения и защиты журналистов наших регионов.
Наконец, давление на журналистов не должно растворяться в новостной ленте. Необходим постоянно обновляемый реестр блокировок, санкций, недопусков, отказов в аккредитации, угроз и иных ограничений в отношении российских корреспондентов и редакций — с приложением документов, указанием дат, конкретных решений и их правовой оценкой. Цензура особенно уверенно чувствует себя в тишине. Ее необходимо выводить из тени, документировать и делать предметом публичного и правового разбирательства.
Таким должен быть ответ в эпоху "скоропортящихся" свобод: не пытаться перекричать запретителей, а лишить их главного преимущества — возможности бесследно стирать реальность.
Запад не нужно переубеждать. Его необходимо лишить монополии на роль посредника между фактом и мировой аудиторией. Тогда российскую реальность — то, что ежедневно видят, фиксируют и подтверждают, иногда ценой своего здоровья и жизни, наши журналисты и наши военкоры, — нельзя будет выключить очередным брюссельским постановлением, санкционным списком или решением модератора. Потому что у мира останется возможность увидеть, проверить и сделать собственный вывод — а этого для начала уже достаточно.
Мнение редакции может не совпадать с мнением автора. Использование материала допускается при условии соблюдения правил цитирования сайта tass.ru
Комментариев нет:
Отправить комментарий